Неточные совпадения
Праздная дворня сидит у ворот; там слышатся веселые
голоса, хохот, балалайка, девки
играют в горелки; кругом его самого резвятся его малютки, лезут к нему на колени, вешаются ему на шею; за самоваром сидит… царица всего окружающего, его божество… женщина! жена!
В эту минуту, как молния, сверкнуло у ней в памяти прошедшее. «Суд настал! Нельзя
играть в жизнь, как в куклы! — слышался ей какой-то посторонний
голос. — Не шути с ней — расплатишься!»
Голос у него был довольно приятный и сладкий, хотя несколько сиплый; он
играл и вилял этим
голосом, как юлою, беспрестанно заливался и переливался сверху вниз и беспрестанно возвращался к верхним нотам, которые выдерживал и вытягивал с особенным стараньем, умолкал и потом вдруг подхватывал прежний напев с какой-то залихватской, заносистой удалью.
Были брат и сестра — Вася и Катя; и у них была кошка. Весной кошка пропала. Дети искали ее везде, но не могли найти. Один раз они
играли подле амбара и услыхали, над головой что-то мяучит тонкими
голосами. Вася влез по лестнице под крышу амбара. А Катя стояла внизу и все спрашивала: «Нашел? Нашел?» Но Вася не отвечал ей. Наконец, Вася закричал ей: «Нашел! наша кошка… и у нее котята; такие чудесные; иди сюда скорее». Катя побежала домой, достала молока и принесла кошке.
Покуда Спивак
играл, Иноков не курил, но лишь только музыкант, оторвав усталые руки от клавиатуры, прятал кисти их под мышки себе, Иноков закуривал дешевую папиросу и спрашивал глуховатым, бескрасочным
голосом...
В лицо Самгина смотрели, голубовато улыбаясь, круглые, холодненькие глазки, брезгливо шевелилась толстая нижняя губа, обнажая желтый блеск золотых клыков, пухлые пальцы правой руки
играли платиновой цепочкой на животе, указательный палец левой беззвучно тыкался в стол. Во всем поведении этого человека, в словах его, в гибкой игре
голоса было что-то обидно несерьезное. Самгин сухо спросил...
На мельнице пугливо залаяла собака, Макаров перестал
играть, хлопнула дверь, негромко прозвучал
голос Лютова.
Приятно было наблюдать за деревьями спокойное, парадное движение праздничной толпы по аллее. Люди шли в косых лучах солнца встречу друг другу, как бы хвастливо показывая себя, любуясь друг другом. Музыка, смягченная гулом
голосов, сопровождала их лирически ласково. Часто доносился веселый смех, ржание коня, за углом ресторана бойко
играли на скрипке, масляно звучала виолончель, женский
голос пел «Матчиш», и Попов, свирепо нахмурясь, отбивая такт мохнатым пальцем по стакану, вполголоса, четко выговаривал...
Налево, за открытыми дверями, солидные люди
играли в карты на трех столах. Может быть, они говорили между собою, но шум заглушал их
голоса, а движения рук были так однообразны, как будто все двенадцать фигур были автоматами.
В пронзительном
голосе Ивана Самгин ясно слышал нечто озлобленное, мстительное. Непонятно было, на кого направлено озлобление, и оно тревожило Клима Самгина. Но все же его тянуло к Дронову. Там, в непрерывном вихре разнообразных систем фраз, слухов, анекдотов, он хотел занять свое место организатора мысли, оракула и провидца. Ему казалось, что в молодости он очень хорошо
играл эту роль, и он всегда верил, что создан именно для такой игры. Он думал...
— Ну, — сказал он, не понижая
голоса, — о ней все собаки лают, курицы кудакают, даже свиньи хрюкать начали. Скучно, батя! Делать нечего. В карты
играть — надоело, давайте сделаем революцию, что ли? Я эту публику понимаю. Идут в революцию, как неверующие церковь посещают или участвуют в крестных ходах. Вы знаете — рассказ напечатал я, — не читали?
— Беспутнейший человек этот Пуаре, — продолжал Иноков, потирая лоб, глаза и говоря уже так тихо, что сквозь его слова было слышно ворчливые
голоса на дворе. — Я даю ему уроки немецкого языка.
Играем в шахматы. Он холостой и — распутник. В спальне у него — неугасимая лампада пред статуэткой богоматери, но на стенах развешаны в рамках голые женщины французской фабрикации. Как бескрылые ангелы. И — десятки парижских тетрадей «Ню». Циник, сластолюбец…
Самгин, насыщаясь и внимательно слушая, видел вдали, за стволами деревьев, медленное движение бесконечной вереницы экипажей, в них яркие фигуры нарядных женщин, рядом с ними покачивались всадники на красивых лошадях; над мелким кустарником в сизоватом воздухе плыли головы пешеходов в соломенных шляпах, в котелках, где-то далеко оркестр отчетливо
играл «Кармен»; веселая задорная музыка очень гармонировала с гулом
голосов, все было приятно пестро, но не резко, все празднично и красиво, как хорошо поставленная опера.
Говоря, Томилин делал широкие, расталкивающие жесты,
голос его звучал властно, глаза сверкали строго. Клим наблюдал его с удивлением и завистью. Как быстро и резко изменяются люди! А он все еще
играет унизительную роль человека, на которого все смотрят, как на ящик для мусора своих мнений. Когда он уходил, Томилин настойчиво сказал ему...
Внезапный звук пронесся среди деревьев с неожиданностью тревожной погони; это запел кларнет. Музыкант, выйдя на палубу,
сыграл отрывок мелодии, полной печального, протяжного повторения. Звук дрожал, как
голос, скрывающий горе; усилился, улыбнулся грустным переливом и оборвался. Далекое эхо смутно напевало ту же мелодию.
Тот пожал нам руки, хотел что-то сказать, но
голоса три закричали ему: «Вам, вам
играть!» — и он продолжал игру.
Левко посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени, девушки в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали на их шеях; но они были бледны; тело их было как будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод,
играя, придвинулся к нему ближе. Послышались
голоса.
Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья, с больными глазами и с паршой на голове, он приветствовал меня, и в
голосе его чувствовались и страх и робость. Неподалеку от фанзы с собаками
играли ребятишки; у них на теле не было никакой одежды.
Но через четыре дня было уже очевидно для нее, что больной почти перестал быть больным, улики ее скептицизму были слишком ясны: в этот вечер они втроем
играли в карты, Лопухов уже полулежал, а не лежал, и говорил очень хорошим
голосом. Кирсанов мог прекратить свои сонные дежурства и объявил об этом.
Дети
играют на улице, у берега, и их
голоса раздаются пронзительно-чисто по реке и по вечерней заре; к воздуху примешивается паленый запах овинов, роса начинает исподволь стлать дымом по полю, над лесом ветер как-то ходит вслух, словно лист закипает, а тут зарница, дрожа, осветит замирающей, трепетной лазурью окрестности, и Вера Артамоновна, больше ворча, нежели сердясь, говорит, найдя меня под липой...
— Нет, друг мой,
играй почаще, — сказал он дрожащим от волнения
голосом, — коли бы ты знала, как мне хорошо поплакать с тобой…
Весь дом был тесно набит невиданными мною людьми: в передней половине жил военный из татар, с маленькой круглой женою; она с утра до вечера кричала, смеялась,
играла на богато украшенной гитаре и высоким, звонким
голосом пела чаще других задорную песню...
— Тьфу! — вдруг услышал я его
голос. — Как так обмани? Наша в фанзе спи. Тебе капитан
играй.
И птицы распевают на разные
голоса, и тихая музыка
играет где-то вдали…
Внизу смазливые немки, с наглыми, вызывающими взорами, поют осиплыми
голосами,
играют на струнных инструментах, а потом докучливо надоедают, ходя с нотами от столика к столику за подаяньем.
Он
играет одним пальцем и напевает тем ужасным козлиным
голосом, каким обладают все капельмейстеры, в которые он когда-то готовился...
Женщины валялись на скамейках, курили,
играли в кар ты, в шестьдесят шесть, пили пиво. Часто их задирала мужская публика вагона, и они отругивались бесцеремонным языком, сиповатыми
голосами. Молодежь угощала их папиросами и вином.
Солнце давно уж
играло золотистыми лучами по синеватой переливчатой ряби, что подернула широкое лоно Волги, и по желтым струям Оки, давно раздавались
голоса на судах, на пристани и на улицах людного города, а Патап Максимыч все стоял на келейной молитве, все еще клал земные поклоны перед ликом Спаса милостивого.
Лондон в истории русской эмиграции
сыграл, как известно, исключительную роль. Там был водружен первый по времени «вольный станок», там раздавался могучий
голос Герцена; туда в течение нескольких лет совершалось и тайное и явное паломничество русских — не одних врагов царизма, а и простых обывателей: чиновников, литераторов, помещиков, военных, более образованных купцов.
С первых ее слов, когда она начала репетировать (а
играла она в полную игру), ее задушевный
голос и какая-то прозрачная искренность тона показали мне, как она подходит к лицу героини драмы и какая вообще эта натура для исполнения не условной театральной «ingenue», а настоящей девической «наивности», то есть чистоты и правды той юной души, которая окажется способной проявить и всю гамму тяжелых переживаний, всю трепетность тех нравственных запросов, какие трагически доводят ее до ухода из жизни.
Ее заставляли много
играть в трагедиях и в романтических драмах, где она оставалась все же «Любашей», нижегородской горничной с порывами чувства и прекрасным
голосом.
Я узнаю об этом по тому, что звуки гармошки, на которой
играет обрадовавшийся весне сторож Влас на крыльце, рваные, хриплые звуки гармошки, глухо летящие сквозь стекло ко мне, становятся ангельскими
голосами, а грубые басы в раздувающихся мехах гудят, как небесный хор.
Мало ли, много ли тому времени прошло: скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, — стала привыкать к своему житью-бытью молодая дочь купецкая, красавица писаная, ничему она уж не дивуется, ничего не пугается, служат ей слуги невидимые, подают, принимают, на колесницах без коней катают, в музыку
играют и все ее повеления исполняют; и возлюбляла она своего господина милостивого, день ото дня, и видела она, что недаром он зовет ее госпожой своей и что любит он ее пуще самого себя; и захотелось ей его
голоса послушать, захотелось с ним разговор повести, не ходя в палату беломраморную, не читая словесов огненных.
— Что, брат, на улице не посидел? али не весело девки
играют? — сказал один
голос.
Александров прочитал дрожащим от волнения
голосом: «Я, раненный насмерть,
играл, гладиатора бой представляя».
Итальянец и другой француз довершили ее воспитание, дав ее
голосу и движениям стройные размеры, то есть выучили танцевать, петь,
играть или, лучше, поиграть до замужества на фортепиано, но музыке не выучили. И вот она осьмнадцати лет, но уже с постоянно задумчивым взором, с интересной бледностью, с воздушной талией, с маленькой ножкой, явилась в салонах напоказ свету.
Свежий ветерок врывался сквозь чугунную решетку в окно и то приподнимал ткань на престоле, то
играл сединами священника, или перевертывал лист книги и тушил свечу. Шаги священника и дьячка громко раздавались по каменному полу в пустой церкви;
голоса их уныло разносились по сводам. Вверху, в куполе, звучно кричали галки и чирикали воробьи, перелетавшие от одного окна к другому, и шум крыльев их и звон колоколов заглушали иногда службу…
Кто-то издали подал музыке знак перестать
играть. Командир корпуса крупной рысью ехал от левого фланга к правому вдоль линии полка, а за ними разнообразно волнующейся, пестрой, нарядной вереницей растянулась его свита. Полковник Шульгович подскакал к первой роте. Затягивая поводья своему гнедому мерину, завалившись тучным корпусом назад, он крикнул тем неестественно свирепым, испуганным и хриплым
голосом, каким кричат на пожарах брандмайоры...
Остальные постепенно разбрелись по поляне невдалеке от костра. Затеяли было
играть в горелки, но эта забава вскоре окончилась, после того как старшая Михина, которую поймал Диц, вдруг раскраснелась до слез и наотрез отказалась
играть. Когда она говорила, ее
голос дрожал от негодования и обиды, но причины она все-таки не объяснила.
— Библия! — произнес он, открыв первую страницу и явно насмешливым
голосом, а затем, перелистовав около трети книги, остановился на картинке, изображающей царя Давида с небольшой курчавой бородой, в короне, и держащим в руках что-то вроде лиры. — А богоотец оубо Давид пред сенным ковчегом скакаше,
играя!
— Но на что же вы
играли, если не имели денег? — проговорил он глухим
голосом.
Александр Сергеич между тем пересел к фортепьяно и начал
играть переведенную впоследствии, а тогда еще певшуюся на французском языке песню Беранже: «В ногу, ребята, идите; полно, не вешать ружья!» В его отрывистой музыке чувствовался бой барабана, сопровождающий обыкновенно все казни. Без преувеличения можно сказать, что холодные мурашки пробегали при этом по телу всех слушателей, опять-таки за исключением того же камер-юнкера, который, встав, каким-то вялым и гнусливым
голосом сказал гегельянцу...
— Тебя, Лябьев, я не пущу пока туда наверх; ты
сыграй мне, соловушка, — пропеть мне смертельно хочется!.. Давно не певала!.. А вы, младшая команда, марш туда к себе!.. — приказала было Аграфена Васильевна детям, но те не слушались и в один
голос завопили...
У одной — дискантовой — пропал
голос; она совсем не
играла, и поэтому, когда до нее доходила очередь, то вся музыка начинала как бы заикаться, прихрамывать и спотыкаться.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры, то военный, то так называемый бальный, и под звуки последнего, когда он
играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на
голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались даже в самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
— А что, господа, пока никто еще не приехал, не
сыграть ли нам в карты? — спросил Салов совершенно легким и непринужденным
голосом, обращаясь к братьям Захаревским.
— По чем же мы
играем? — спросил Салов — и опять каким-то легким и ветреным
голосом.
— Нет-с, я не расположен больше
играть, — отвечал инженер явно насмешливым
голосом.
— Разве Анна Ивановна будет с нами
играть? — спросил Неведомов дрожащим
голосом.
— Клеопаша! — сказал он, развалясь на диване и несколько заискивающим
голосом. — Знаешь, что я думаю. — нам бы
сыграть театр.